«Звоночки были, но подумать, что это из-за стихотворения… Мы недооценили российское государство»

29 августа 2025 года среди прочих новостей о задержаниях журналистов, активистов и просто случайных граждан появилась новость о задержании поэта Гликерия Улунова – как и полагается в случае с поэтом, за стихи. Которые, по версии следствия, стимулировали читателей наложить на себя руки. Вместе с Гликерием обвиняемой оказалась его соавторка Софья Суркова, которая перед арестом «подельника» уехала из страны. Гликерию повезло меньше, но по нынешним временам все же повезло: 5 июня 2026 года уголовное дело против него было прекращено ввиду «добровольного прекращения преступной деятельности». Уголовное дело против Софьи Сурковой приостановлено в связи с розыском.

Мы встретились с Гликерием и Софьей в Грузии и узнали подробности «дела поэтов», а еще поговорили о том, как герои развращали молодежь фриганством, какую поэзию и за что называют актуальной и как писать стихи после СИЗО.

Ваше обвинение в формулировках Куйбышевского суда Петербурга звучало даже в каком-то смысле поэтично: вы «вступили в предварительный преступный сговор, направленный на организацию деятельности по побуждению к совершению самоубийства путем распространения информации о способах его совершения и призывов к нему» и обратились к третьей фигурантке Х., чтобы разместить на интернет-ресурсе текстовый материал, «направленный на формирование у адресата положительного эмоционально-смыслового отношения к самоповреждающим действиям». В публикации «РИА Новости» Гликерия назвали «главой проекта по продвижению суицидального поведения» – речь шла про «Культурный проект ФЛАГИ». Если описывать эту историю на языке здорового человека, как обстояло дело?

Гликерий Улунов: Легенда, что я редактор проекта «Флаги» – изобретение сотрудников ФСБ. Эпитеты «деструктивный» и «развращающий молодежь» принадлежат либо так же им, либо государственным СМИ, типа «РИА Новостей». Я в этом уверен, потому что саму эту информацию в «РИА Новости» передали не сотрудники Следственного комитета, а сотрудники ФСБ, которые не очень представляют себе, что такое статья 110.2 и что именно мы сделали. Они просто передали версию, которую сделали на «отвяжись», им было не слишком интересно передать все в точности. Если есть статья «организация деятельности», значит, должна быть какая-то организация, проект, где я как обвиняемый являюсь основателем или куратором, или можно быть эмиром, или пашой… Каким-то главой.

Софья Суркова: «Флаги» – поэтический журнал с определенной художественной стратегией, но точно не пытающийся никого умертвить. Мы просто там публиковались какое-то количество раз, но не курировали проект, так что, наверное, не можем отвечать за эстетическую и политическую позицию издания. Могу только сказать, что это был самый масштабный и значимый журнал, публикующий очень много и современной русскоязычной литературы, и переводов. Очень горько, что его больше нет. 

В вашем тексте «Пять тыщ идей для деструктивного дейта», который следствие рассматривало в качестве инструкции для потенциальных самоубийц, есть пассажи вроде: «воевать с ней вилкой, отравить ее отца, вырастить ветку алое в ухе, вырвать алоэ с корнем, ослепнуть, прозреть – все это сделать за шесть минут, семь секунд, пять децибел…». Конечно, там есть места и куда более жесткие. Но все же это мало похоже на рекомендации по совершению суицида. Как появился этот текст?

Софья: Мы с Гликерием решили написать его, потому что оба тяготеем к «эстетике отвратительного» и образам распада: вот и решили эту тему поэтическим способом поисследовать. 

Гликерий: На суде я говорил, что это пародия на гайды, на современную культуру дейтинга, – и, по большому счету, это действительно так. Мы взяли рамку современной культуры дейтинга, реальные советы в интернете: «Сто лучших идей, как провести первое свидание», «Сто лучших идей, как впечатлить ее на первом свидании», «Сто лучших идей, как не платить на первом свидании»…

Софья: «Как накраситься, чтобы не напугать его»…

Гликерий: Такие тексты мы пародировали в ключе трэш-шапито, не обязательно там было что-то в полной мере отвратительное, но что-то безумное, абсурдное, странное, то есть это юмористический текст. Слово «ирония» в современном контексте – сложное, можно услышать «постироничный текст», но я не готов сказать, был ли это постироничный, метаироничный или просто ироничный текст. Но мы действительно делали прикол, который еще и как-то взаимодействует с современной онлайн-романтикой.

Софья: Текст, на самом деле, смешной. Мы его один раз читали публично, и люди смеялись, а не плакали, не вешались, не прыгали из окон… Не воспринимали этот текст как руководство к действию. Я сама хихикала, пока писала, мне кажется, это современная версия буффонады. Мы дурачились и приглашали подурачиться с нами…

Гликерий: Более того, есть еще один способ верифицировать этот текст как смешной. Когда следователь, который занимался этим делом, стал зачитывать текст неподготовленной публике: сотрудникам Следственного комитета и ФСБ, все очень сильно ржали. Я уверен, что никто из них после этого не повесился.

Думаю, это в том числе повлияло на решение суда. Когда происходили какие-то дискуссии, когда зачитывались фрагменты из нашего стихотворения или схожие фрагменты из произведений литературы, с которыми текст сравнивали, присутствующие в зале смеялись. Хихикали там все, кроме прокурора, мне кажется, даже свидетели обвинения.

«Пять тыщ идей для деструктивного дейта» были опубликованы в октябре-ноябре 2024 года, обыск у Гликерия и задержание произошли в конце августа 2025. Это стало неожиданностью для вас, или были предварительные «звоночки»?

Гликерий: Весной 2025 года был первый звоночек – у меня начали взламывать телеграм. Я начал паниковать: «О нет, меня взламывает ФСБ», а меня все успокаивали: «ФСБ этим не занимается, точно, сто процентов, успокойся». Потом, в июле, редакторке журнала «Флаги» пришла жалоба из Роскомнадзора, что наш текст запрещен к распространению, и она его удалила.

Формально был доносчик – он какой-то театрал и бдительный гражданин, но его роль непрозрачна. Мы не до конца еще выяснили всю хронологию и можем ошибаться, но, судя по всему, донос Роскомнадзор нашел летом 2025 года, а исследование текста минюстовские эксперты провели еще весной 2025 года. Вполне возможно, что этим делом кто-то уже занимался, а доносчик с Роскомнадзором просто ускорили процесс.

Я склонен к паранойе и, когда на улицу выхожу и там стоит черная машина, я уже пишу всем моим друзьям «Прощайте, ребята, меня забирают в ГУЛАГ». Мои друзья к этому привыкли и в очередной раз, когда я писал, что сейчас меня арестуют ЦРУ, ФБР и ФСБ, все относились к этому как «что за фигню ты несешь». Но в тот момент я не догадывался, что именно этот текст может быть кому-нибудь интересен. Другие тексты, другие наши действия, моя учеба в Европейском университете могут быть интересны спецслужбам, но я до последнего не мог поверить, что именно текст «Пять тыщ идей для деструктивного дейта» может стать причиной уголовного преследования. Я был в значительной степени удивлен.

29 августа в пять или шесть утра сотрудники СК и ФСБ пришли в квартиру, где я в этот момент ночевал, и меня арестовали. Меня доставили в СК, потом я переночевал в КПЗ, потом был суд о мере пресечения – два месяца содержания под стражей, а в октябре, когда два месяца прошли, мне продлили меру пресечения.

Насколько жестко вели себя с вами при задержании? В новостях отмечали, что вас заставили сбрить синие волосы?

Гликерий: Совсем какой-то жести, вроде физического насилия или пыток, не было. Были «профессиональные шуточки»: в машине сотрудников ФСБ со мной ехал следователь, и он сказал, что из-за моего стихотворения двое подростков убили себя на каком-то заводе, и мы едем на очную ставку с их родителями. Это, конечно, произвело на меня неизгладимое впечатление. 

А про волосы: их не сбривали насильно, следователь, я полагаю, из неплохих побуждений сказал, что за длинные цветные волосы меня «отпетушат». Я согласился с этим, мне дали ножницы, и моя подруга постригла меня прямо во время дачи свидетельских показаний. Мы были в шоке, но со стороны это выглядело, наверное, очень весело.

Следователь нам попался неплохой, он не проделал тот объем работы, который сделал бы мое освобождение невозможным, не жестил, а в первый день разговора с моей адвокаткой сказал: «Я буду делать всё, что скажет начальство». Иногда, правда, он грубил моей жене и общественной защитнице Дарье Иванс.

В том же сливе силовиков «РИА Новостям» говорилось, что вы собирались уехать в Великобританию по гранту фонда The Hill Foundation, «продолжателя дела фонда Ходорковского», и потому вам выбрали мерой пресечения задержание...

Гликерий: Мне выбрали меру пресечения, потому что у меня была особо тяжкая статья, до 15 лет, и почти невероятно, чтобы человек с такой статьей получил иную меру пресечения в современной России. Ну и на суде находились сотрудники ФСБ, которые намекали всем своим видом, что иная мера пресечения будет неприемлема. То, что я собираюсь уехать, представляю особую опасность, собираюсь давить на свидетелей обвинения, – это то, что написали в бумагах, потому что ничего не написать нельзя.

Я поступил в университет на PhD, и у меня были запланированы научные конференции, я собирался уехать за границу совершенно легально, не вступая в сотрудничество с ЦРУ или МИ-6. У меня, действительно, был грант от фонда Ходорковского, и сейчас это, наверное, создает дополнительные риски для меня. За мое образование, по большому счету, должен был платить человек, объявленный террористом в России, сейчас для меня это проблематично.

Вы были аспирантом ВШЭ с темой диссертации «Социальные факторы некорректного потребления фармакологических препаратов пациентами, получающими психиатрическую помощь в России». Что это было за исследование?

Гликерий: В те времена я занимался темой биохакинга и потребления психоактивных веществ, в том числе признанных наркотиками в России и зарубежом, не для цели весело провести время. Это очень распространенная практика с психоактивными веществами: их используют, например, чтобы лучше учиться, или лучше спать, или лучше взаимодействовать с людьми, и придумывают разные способы это оформить иначе, чем «Я наркоман, я употребляю психоактивные вещества, потому что я не могу без них обойтись». Меня интересовали такие пограничные формы потребления легальных, полулегальных и нелегальных психоактивных веществ. Это, на мой взгляд, достаточно новый феномен. Он имеет, конечно, аналоги в прошлом: в том, как люди жевали листья коки, чтобы преодолевать большие расстояния или меньше уставать, как использовались психоактивные вещества на войне. Но то, как формируются современные сообщества, посвященные этой тематике в каком-нибудь Reddit или в российских полуанонимных телеграм-каналах, мне кажется, недоисследовано в академической литературе, и мне было интересно этим заниматься.

Сейчас, в связи с моим преследованием, моим опытом и опытом Дарьи Иванс, возможно, мы будем заниматься совместным проектом, который я мог бы назвать «Моральная карьера заключенного в тюрьме». Как сами заключенные, их родственники, группы поддержки адаптируются к тюремному заключению, как они учатся взаимодействовать с институтами, с арестантским комьюнити и как они пытаются привести свое состояние к какой-либо норме, как они восстанавливают взаимодействие. Я социолог, а Дарья Иванс занимается cultural studies, тем, что в России можно назвать культурологией или искусствоведением, то есть, вероятно, это будет междисциплинарное исследование.

Я провел какое-то количество интервью в СИЗО и, пока отчаяние меня не победило, старался быть в тюрьме социологом. Когда я сталкивался с кем-то, кто сидел много раз, я начинал спрашивать: «Ого, а расскажите мне о том-то и том-то», – делал записи, мы с Дарьей вели полевые дневники. У нас много материала и есть способы найти схожий материал для того, чтобы с точки зрения антропологии и социологии описать этот опыт, механизмы адаптации, механизмы выхода из подобной ситуации, нормализации этого опыта.

Вы сказали, что ожидали со стороны ФСБ скорее интереса к вашей учебе, чем к поэзии. Их интересовала эта сторона вашей деятельности?

Гликерий: Да, конференция Brown Studies (речь о конференции Европейского университета «Anthropoopology: Brown Studies и нечистотный поворот», посвященной теме испражнений и нечистот в культуре – прим. ред.) по неизвестной мне причине интересовала сотрудников ФСБ больше, чем что-либо другое в мире. И это то, о чем они в первую очередь сказали «РИА Новостям»: этот человек не просто создатель деструктивного проекта «Флаги», а он еще через Европейский университет и конференцию Brown Studies развращает молодежь в направлении поедания мусора. Я закончил Европейский университет и Шанинку, это очень интересовало ФСБ, но мне кажется, их больше интересовала Софья.

Вы соавторы только в рамках конкретного текста про идеи для деструктивного дейта или ваше соавторство шире?

Софья: Это был разовый случай в принципе. Мы просто дружили, а потом решили написать текст. Форма инструкции, на самом деле, еще просто удобна, когда вы пишете текст совместно. Грубо говоря, просто пишете по пункту. С классическим линейным нарративом сложнее работать вдвоём. 

Гликерий: Мы участвовали в нескольких благотворительных мероприятиях, вместе организовывали благотворительные вечера для помощи «Ночлежке» и «Женскому сроку», взаимодействовали по разным тематикам, но у нас единственный общий поэтический текст. 

Когда вы познакомились?

Гликерий: В 2023 году. Я знал, что Софья Суркова пишет стихи, она знала, что я пишу стихи, мы были на одних и тех же мероприятиях сколько-то раз до этого. А когда начали общаться, по-моему, это было связано с Hello Kitty…

Софья: И с помойками.

Гликерий: Да, и с помойками. Нам надо было где-то есть и как-то развлекаться. Чтобы поесть, мы ходили на помойку, а чтобы развлекаться, обсуждали Hello Kitty, у нас было какое-то количество пижамных вечеринок, мы менялись пижамами, пили молочные коктейли, смузи, хорошо проводили время.

Еда с помоек связана с вашей любовью к отвратительному?

Гликерий: Нет, мы очень вкусную еду ели с помойки – эклеры в прекрасном состоянии, чиабатты с лососем…

София: Еще роллы, тирамису…

Гликерий: Фриганство – очень распространенная практика, просто есть разные уровни институционализации и безопасности фриганства. Можно идти по улице и доедать объедки, это не очень безопасно, мы так не делали. Есть более безопасные формы. Например, то, что даже не воспринимается людьми как фриганство, хотя является им по сути: многие рестораны готовят с утра определенное количество еды, и этим заведениям самим жалко ее выбрасывать, особенно если это маленькое семейное кафе. Они понимают, что не продадут эту еду сегодня, а завтра ее уже нельзя продавать. И они делают в телеграме небольшие чатики активистов, которые приходят каждый вечер, забирают еду в контейнерах – по-хорошему они обязаны ее дать еще кому-то, например, раздать бездомным, но могут съесть сами. Я, Софья, моя жена Дарья и еще какое-то количество людей занимались тем, что брали такую еду, на Курском и Павелецком вокзалах находили бездомных и раздавали им эту еду.

А по поводу еды с помоек – это более радикальный вариант фриганства?

Гликерий: По сути, это то же самое. Допустим, у какого-то заведения остается нераспроданная еда, оптимальный вариант, если она в пластиковых контейнерах, но может быть и просто месиво, вроде салата оливье, которое после рабочего дня отправляют в мусорные пакеты. Мы приходим, открываем этот пакет, достаем контейнеры… Не всегда сотрудники рады, но не потому, что они жадные, а потому, что рядом стоит камера и, если камера зафиксирует, что они кому-то раздают выброшенную еду… Даже директора, которые обязаны на своих сотрудников ругаться, если они делятся с фриганами едой, сами не против, им самим жалко, что еда пропадет. Они говорят: «Ребята, тут камера, отойдите на четыре метра, не подставляйте нас». Мы отходим, открываем мешочек: вот запечатанные роллы, запечатанная чиабатта, запечатанное тирамису… мы забираем контейнеры, убираем мешок в мусорку, убираем за собой место, чтобы никого не подставить. Примерно так выглядело в большинстве случаев фриганство.

Софья, вы ранее замечали какой-то интерес со стороны силовиков? С чем это могло быть связано?

Софья: Помимо литературы я занималась гражданским активизмом, связанным с ЛГБТК+, с феминизмом, и, пока еще это было возможно делать в России, антивоенной деятельностью. 

Был проект «Кружок гендерных свобод» (уже всё удалено) – что-то типа лектория, где мы с сокураторками Алисой Ройдман и Аней Кузнецовой проводили семинары, ридинги, лекции, приглашали туда специалисток, чтобы они проводили свои мероприятия. Обсуждали разные темы, от диалектики средневекового феминизма до связи феминизма с теологией, анархизмом, левой мыслью. Параллельно на этих мероприятиях мы собирали пожертвования для разных благотворительных фондов: «Сестры», «Насилию нет», «Женский срок» и т.д. 

Чуть позже мы открыли еще и онлайн-издание Feminist Orgy Mafia (журнал архивирован) – медиа, посвященного квир- и женской литературе. Там публиковались и эссе, и теоретические статьи, но в основном художественные тексты – стихи и проза.

Об антивоенной/проукраинской деятельности, наверное, не стоит подробно рассказывать, потому что все её следы были ещё пару лет назад были удалены в связи со сливами в провластные медиа, а уезжать (или сидеть) не хотелось, казалось, что полезнее будет остаться в России и хоть как-то саботировать режим. 

Обстановка была не то чтобы очень тревожная, но были, да, разные случаи сливов проектов, нам угрожали доносами, изнасилованиями, побоями и всяким прочим. Однажды мне и другим редакторкам журнала начали приходить странные сообщения, которые были написаны, как выяснилось, с одного аккаунта, просто человек каждый раз менял имя и задавали странные вопросы, примерно понятно, к чему ведущие. У одной девушки спрашивали, была ли она когда-нибудь под арестом, у меня спросили, могу ли я посоветовать литературу, освещающую тему половых отношений с детьми. А я не могу, поэтому я и не стала… Но как-то это все было подозрительно. Один раз в квартиру, где я снимала комнату, приходили менты, но они просто спросили: «Здравствуйте, вы Софья Суркова?», записали номер паспорта, но обыск не проводили, просто ушли, и потом еще год ничего не происходило. 

На момент обыска вы находились «в неустановленном месте на территории РФ»: где реально вы были в тот момент?

Софья: Я уехала за две недели до ареста Гликерия. Мне позвонил какой-то придурочный сотрудник УБК МВД, подразделения по борьбе с киберпреступностью, и сказал: «Здравствуйте, приходите, пожалуйста, к нам в полицию, вы, конечно, ни в чем не виноваты, мы просто хотим с вами поговорить, вы свидетельница по делу о криптомошенничестве. Мы с вами поговорим, и потом вы пойдете домой». Он просто соврал: так под ложным предлогом вызывают в полицию без повестки. Это точно был человек, связанный с нашим делом, потому что его показания потом были на суде. Я ответила: «Хорошо, конечно, да-да-да», – взяла билет в Грузию и улетела на следующее утро. 

Поскольку звоночки уже были, и за что сесть тоже было, я решила, что пора уезжать, но подумать, что это из-за стихотворения… Мы недооценили российское государство.

Гликерий: Софье очень предательски позвонил и вызвал в ментовку тот опер, и до нее дотянуться стало очень сложно, а до меня дотянуться еще было возможно, и они дотянулись до меня – неинтересного человека, в котором интересно только то, что он развращал молодежь фриганством.

Поговорим о самом главном – о литературе. Чем это занятие является для вас, как и почему вы начали писать?

Софья: Я пишу стихи и прозу, просто с детства много читала и в какой-то момент начала писать. Наверное, это нередкий сценарий. На самом деле, я думаю, что создание текстов связано напрямую не с любовью к чтению или литературе как искусству, а со странными, может, экстатическими, отношениями с языком. И с какой-то инвалидностью души, если честно. Турнир горбатых – литература. У меня есть что-то похожее на образование, но оно меня не спасло. Я училась в Литературном институте им. Горького, это что-то вроде переливания крови, оттуда, по идее, должны выпускаться писатели. 

Можно ли научить кого-то быть писателем?

Софья: Совершенно невозможно, просто было очень здорово было жить в общаге в кругу друзей, в Лите очень много крутых людей учится, по крайней мере, у меня абсолютно гениальный был курс, а в сообществе гораздо легче писать и обсуждать написанное, чем поодиночке. Всегда здорово иметь соратни:ц. (Софья попросила привести такой вариант написания слова – ред.)

Вы писали о себе «Я думаю, что поэзия – это враньё, в первую очередь, потом уже всё остальное. Поэтому говорить ни о своих, ни о чужих текстах я не люблю и не умею». Насколько это ваша реальная позиция?

Это, скорее, такая неоромантическая поза. Просто есть тенденция превращать разговор о собственных стихах в диссертацию и, наверное, я хотела фыркнуть что-то по этому поводу. Я могу, конечно, говорить о литературе, может быть, не в академическом ключе – я не филолог, но, так как я занимаюсь постоянно написанием и чтением текстов, наверное, что-то я могу предъявить миру. 

Вы в 2021 году были включены в шорт-лист молодежной поэтической премии «Цикада», которая вручалась с целью «обнаружить уникальных поэтов и поэтесс, так или иначе озирающихся на своих предшественников и современников, но ищущих особенный ответ на вызовы эпохи». В какой мере это определение – про вас? Можно ли искать ответ «на вызовы эпохи» целенаправленно, или он сам приходит в процессе творчества?

Софья: Мне кажется, попытки в одном предложении описать, чем должен заниматься молодой поэт или кто-то еще – это большей частью пустые конструкции. Естественно, человек пишет, потому что он чувствует, что ему нужно что-то сказать, ответить этому времени или миру вообще. Но это не так ясно проартикулировано, я не думаю, что ты просыпаешься и такой: «О боже, XXI век бросил мне вызов, что бы мне на него ответить, пойду напишу стихотворение и выложу в фейсбук». Это не совсем так. А если говорить о предшественниках и современниках, ну да: обычно поэты читают то, что написали люди до них, и общаются со своими «коллегами по цеху», как и люди любой профессии.

Наверное, вся эта задача поэт:ок, на самом деле, в том, что надо держать руку на пульсе и сделать это новым.  

Я сначала писала только прозу, а потом поспорила со своим бывшим мужем: он писал стихи, и мы постоянно ссорились, что сложнее. Мы поспорили, смогу ли я написать хорошее стихотворение, а он – хорошую прозу, так я начала писать стихи и не остановилась. 

Но и прозу вы не оставили? У вас готов сборник «Вымышленные биографии»…

Софья: Пока это просто pdf-файл: я и до уголовки была достаточно «проблемной» авторкой, но теперь тем более, из-за уголовного дела книгу не стали выпускать в России, и я сейчас ищу другое издательство. Это сборник рассказов, они просто объединены некоторой стратегией написания. Я брала людей, которые в тот момент у меня вызывали интерес. Там есть, например, Маргерит Дюрас, французская писательница и режиссерка, и там есть Николай Кибальчич, который не французский писатель и режиссер – у меня просто был гиперфикс на Кибальчиче, на истории с цареубийством и тем, что, когда его приговорили к смертной казни, он передал записку, и все думали, что это прошение о помиловании, а это он в Академию наук передал эскиз ракеты. Он опередил Циолковского на сколько-то лет, додумавшись до этой конусообразной формы. Поэтому я взяла его имя, но в этом рассказе ничего нет про Николая Кибальчича, соотносящегося с реальностью, это именно вымышленная биография. 

Выдуманные биографии – это ваша оригинальная идея?

Софья: Мне кажется, такие тексты и до меня были: берется какой-то деятель прошлого и создается его жизнеописание, и оно, как минимум, приукрашивается. Есть роман «Братство охотников за книгами» – это биография Франсуа Вийона, где читателю явно врут. Есть роман про Георга Тракля «Вонзайся, чёрный терновник» Клода Луи-Комбе, там про то, как Тракль хочет заниматься сексом со своей младшей сестрой, и вряд ли автор наблюдал это, даже если сам факт инцеста реален, это всё равно художественный текст, а не монография по теме инцеста и Тракля. Возможно, я эту идею вымышленных биографий просто выкрутила на максимум, вынесла в название книги и напрямую обозначила как художественную стратегию. 

Почему для создания вымышленных биографий вам нужны имена реальных персонажей?

Софья: У меня не было никогда какой-то четко сформулированной задачи, которую я могу обозначить, а потом сказать, что таким способом я ее разрешила. Просто так получилось. Мне кажется, художественный текст всегда немного опережает свою авторку, возможно, когда-нибудь я смогу объяснить, почему написала именно вымышленные биографии, и почему биографии именно этих личностей. 

Как для вас связаны темы феминизма/гендерной идентичности и литературы? Литература может быть феминистской (или квир-литературой) или это ярлыки, которые «вытягивают» слабое произведение за счет актуальной повестки?

Софья: Феминизм может на стыке с литературой существовать. У феминистской женской литературы нет никакого канона и нет метаязыка, чтобы ее как-то описать, не прибегая к очередному гендерному загончику. Но все попытки отделить политически ангажированную литературу от так называемого искусства ради искусства немного насильственные. Мне кажется, даже если автор злонамеренно хочет писать только политические агитки, но он все-таки поэт и занимается поэзией, у него все равно получится художественное высказывание. И наоборот: есть авторы, которые думают, что они вне политики, и пишут только про яблоки, снег и маму, но политическое все равно врывается в их тексты, и они никуда от этого не денутся.

А про вытягивание слабого произведения за счет повестки: ну да, скорее всего, есть недобросовестные авторки и авторы, которые паразитируют на какой-то поэтической/политической стратегии, но, мне кажется, эпигонов какого-нибудь Рыжего или Гандлевского не меньше, если не больше. Но то, что всех обычно фрустрирует так сильно именно феминистское письмо, мне кажется симптоматичным.  

В ваших текстах обилие феминитивов и гендергэпов: они нужны для маркировки позиции или используются как материал современного языка?

Софья: помимо того, что я – феминистка, я еще и дадаистка, мне только дай волю поковеркать язык, я думаю, что с ним можно делать все самые гадкие вещи. Феминитивы – полбеды, пора придумать что-то новое.

Гликерий, а когда вы себя осознали поэтом?

Гликерий:  Писать стихи полноценно – так, чтобы я называл написанное стихотворением – я начал, наверное, лет в 14-15, по настоятельным рекомендациям моего старого поэтического друга. Мы пытались пародировать исторический авангард: футуризм, дадаизм и другие направления типа радикального акмеизма или абсурдизма, и в этом, можно сказать, преуспели, поскольку за счет этой архаичной практики привлекли к себе внимание настоящих писателей стихов, и они сказали, что это немножечко даже интересно. Для нас это был шок, но это произошло уже позднее, когда нам было около 18-19 лет.

Ваше творчество мои коллеги при написании новости о вашем аресте определили как футуризм – насколько они были правы? Когда поэзии дается какое-то определение – это помогает читателю ее интерпретировать, задает некие ориентиры. Вы бы не хотели таких заранее заданных ориентиров для читателя, или в этом нет ничего плохого?

Гликерий: У меня есть инсайдерская информация, что ваши коллеги, возможно, основатели гугла, потому что найти то стихотворение, о котором я восемь лет как забыл, обычным способом было совершенно невозможно. Они нашли его из каких-то тайных архивов, видимо, из даркнета, когда я его увидел, был очень удивлен. Это стихотворение я, действительно, написал, когда мы в школьном возрасте занимались футуризмом. Сейчас я бы сказал, что и у меня, и у Софьи есть много реминисценций исторического авангарда, в том числе футуризма и дадаизма.

Софья: Да, к разным авангардным практикам в духе игры с синтаксисом и словообразованием мы часто обращаемся и по отдельности, и вместе.

Гликерий: В том числе и текст, который нам инкриминируется, схож с практиками футуризма – построение, неологизмы, грамматические конструкции. И, помимо нашей задачи по пародированию гайдов и по проигрыванию отвратительных эстетик, мы еще занимались словотворчеством и издевательством над русским языком, поэтому какая-то доля влияния футуризма и на меня, и на Софью до сих пор сохраняется. Но говорить, что сейчас можно русскую литературу, как в 1913 году, взять и поделить: «Вот здесь футуризм, здесь акмеизм, здесь имажизм», мало возможно. Скорее люди кучкуются по группам, по журналам, и можно сказать, что какой-то журнал придерживается определенной стратегии – не обязательно эстетической, это может быть политическая стратегия. Один журнал придерживается консервативно-традиционалистской линии, другой журнал – феминистской повестки, а есть журналы, которые занимаются неоавангардом. Они обычно достаточно маргинальные, но они существуют. И вполне характерная ситуация, что у автора или авторки есть совершенно безумные футуристические, дадаистские, имажистские тексты, которые человек опубликует в одном журнале, а для другого журнала напишет рифмованную силлаботонику про яблоки и кисель.

На суде мы, конечно, давили на футуризм и московский концептуализм и немножко на ОБЭРИУ, потому что через это понятно можно было донести, что такой текст, как наш, не является «синим китом», а является чем-то, что находится в традиции русскоязычной литературы.

В 2020 году вы как представитель актуальной поэзии попали в шорт-лист Премии Драгомощенко, учрежденной книжным магазином «Порядок слов». Что есть актуальность поэзии для вас, в каком смысле поэзия (и искусство вообще) должна/не должна быть актуальной?

Гликерий: Наверное, это просто штамп, который существует, чтобы в какой-то момент люди, которые пишут рифмованную силлаботонику на «Стихи.ру», люди, которые пишут не всегда рифмованную, не всегда силлаботонику «ВКонтакте» и отсылают к Бродскому или к поэзии шестидесятников, и совершенно неотрадиционалисткие авторы и авторки могли как-то называть людей, которые не относятся ко всему этому. По большому счету это термин без определенного содержания, термин-исключение, знак «это есть не вот то, не вот то, не вот то», некоторое общее место.

Наверное, то, чем можно социологически зафиксировать это понятие (конечно, что этим не исчерпывается «актуальная поэзия»): есть набор журналов, проектов, литературных сообществ, которые традиционно относятся к «актуальной поэзии». Туда время от времени рекрутируются новые авторы и авторки, и за счет того, что они не все рекрутированы в эти проекты, мы не можем с помощью проектов, журналов, книг очертить все субполе актуальной поэзии, но, по крайней мере, мы можем на вопрос «Что это?», показать пальцем в сторону «журналов X, Y и Z».

Термин «субполе»: ранее вы говорили в интервью, что это понятие, заимствованное у Поля Бурдьё. Как его понять?

Гликерий: Мне кажется, если очертить, что есть область культурного производства, область литературы – там есть стандартные практики, стандартные способы получения капитала, того или иного, экономического или символического. Но то, за что вы будете получать свой капитал, то, как вы будете получать свой респект, и как выглядит ваш текст, как раз зависит от разбиения на маленькие группки, субполя. И вы не получите респект за стихотворение с феминитивами и гендергэпами на «Стихи.ру», но вы можете получить респект за такое стихотворение в Feminism Orgy Mafia…

София: Но не за гендергепы!

Поэт сильно определяется окружением?

Софья: Я, может быть, и хотела бы сидеть в окружении муз и писать стихи, когда через меня говорит рука Бога… И, может быть, кстати, я так и делаю (смеется)… Но что делать-то? Вокруг поэты, приходится с ними общаться.

Гликерий: Так интереснее. Я думаю, что существуют отдельные люди, которые специально не читают никакой литературы и могут просто фонтаном из себя выдавать уникальные и оригинальные произведения, но я не знаю лично таких авторов и авторок. В основном, для самих авторов и авторок гораздо интереснее существовать и писать, когда у них есть возможность с кем-то поболтать, в том числе своим текстом, ну и своим нехудожественным высказыванием, словами, что эта книга крутая, а эта отстой. Поэзия – это не только про что-то возвышенное и про трансформацию общества, но еще и про то, что людям здорово так жить, заниматься этим. И если вы занимаетесь чем-то веселым в компании замечательных людей, вам будет лучше.

Каково соотношение текста и площадки, где он размещен? Площадка (сайт, соцсеть) – это случайный момент или нечто, определяющее произведение?

Софья: Площадки не влияют на то, как ты пишешь, это просто журналы, просто место. Конечно, у всех есть своя специфика, и в какую-нибудь антологию Z-поэзии нас с Гликерием бы не взяли.

Кстати, что вы думаете про такие антологии: там есть что-то талантливое, или это именно «актуальная поэзия» в плохом смысле слова – то, что пишется под повестку?

Софья: Я пыталась их читать, потому что вопрос о том, может ли хуевый человек, злодей, писать хорошие стихи – это вопрос животрепещущий. По идее, как будто бы и может… но современные зет-поэты ничего интересного почему-то не пишут. Я не видела современной фашистской, провластной поэзии, которая представляла бы какой-то художественный интерес. Дело не в том, что я очень левая, а они недостаточно левые, и они любят Путина, а я не люблю и поэтому не буду читать их стихи… Я пыталась читать! Но это просто плохо написано.

Софья, чем вы занимались весь этот год после отъезда из России и ареста Гликерия?

Софья: Переехала не только я, но и огромное количество народа, связанного с этим делом. Нам приходили всякие апдейты из мира мразей, и нужно было бежать удалять все проекты, заниматься кибербезом, консультироваться с адвокатом… Или, например, адвокатка Гликерия говорит: «Нам нужно найти самого лучшего филолога, чтобы он написал экспертизу по тексту». И мы пишем всем филологам, говорим: «Помогите, пожалуйста»…

Ну и параллельно весь этот год я пыталась сделать гуманитарную визу во Францию, потому что я всё ещё в розыске, а в Грузии не очень безопасно находиться с уголовкой.

И недавно еще решила делать газету. Раз уж все электронные проекты позакрывались, мы с моей девушкой Яной Марковой решили делать газету. Я никогда не занималась выпуском каких-то печатных литературных изданий, все мои проекты были онлайн. Но после всей этой истории с кибербезопасностью очень захотелось потрогать бумагу, чтобы, если что, можно было просто съесть весь тираж. Газета называется «Саботаж», это феминистское издание про гомосексуализм, франкодрочерство и права всяких фриков. Газета тоже с политическим заявлением, с художественными и не только текстами – там есть разные рубрики. Например, раздел «Кушетка» с психоаналитическими статьями, раздел «Общее дело» с политическими эссе, раздел «Перверсии» с текстами о гендере и сексуальности и т.д. 

Распространяться она будет пока что по Тбилиси, а если когда-нибудь я доберусь до Парижа, то и в Париже тоже… В Тбилиси есть четыре или пять русскоязычных книжных магазинов, а еще коворкинги и кофейни, которые «узурпировало» русскоязычное население, и где можно распространять литературу на русском языке. Мы просто будем ставить минимальный прайс, чтобы покрыть расходы на верстку и печать в типографии.

Гликерий: Я еще поясню, чем Софья занималась в течение этого года: после того как меня арестовали, Софья с Мишей Коноваленко, Мишей Бордуновским, моей женой Дарьей (и другие люди, была целая группа поддержки) оказали мне невероятную помощь, и во многом за счет их помощи я могу сейчас разговаривать с вами. С начала процесса и до момента, когда я уехал в безопасное место, было предпринято невероятное количество усилий, чтобы СМИ как можно меньше писали про мое дело, чтобы не было ажиотажа со стороны дружественных нам медиа, и, мне кажется, это буквально спасло мне жизнь. Если бы это дело превратилось в полноценный политический кейс, наверное, я бы остался в тюрьме до конца моих дней и ничто бы не смогло меня спасти. Во многом за счет усилий группы поддержки некоторые СМИ пошли нам навстречу, и я очень благодарен этим СМИ и тем медиа, которые удалили мои старые поэтические тексты. 

Внимание прессы в вашем случае могло повредить?

Гликерий: В 2025-2026 году внимание прессы может помочь подсудимому в каком-то кейсе, например, про превышение самообороны, если фигурант, против которого была превышена самооборона, может стать козлом отпущения – тогда внимание провластных, праворадикальных СМИ может помочь человеку освободиться. Но у меня другой кейс, и внимание оппозиционных СМИ могло бы автоматически сгенерировать внимание со стороны провластных СМИ, что уже было очень опасно, потому что за счет этого человека можно посадить на более долгий срок. И большое количество публикаций могло привлечь внимание тех, чье внимание я бы привлекать не хотел. Сотрудники ФСБ читают и «Медузу», и «Медиазону», и «Соту», и я думаю, если бы они утром, когда чистят зубы, увидели бы в своем смартфоне: «Вот человек, которого мы когда-то допрашивали, что-то про него много новостей», вполне возможно, что они не потеряли бы интерес к моему делу. А с зимы сотрудники ФСБ потеряли ко мне интерес, они про меня забыли, и, наверное, поэтому суду дали решить самостоятельно, какой будет вынесен приговор.

Вы ощущали поддержку со стороны литературного комьюнити?

Гликерий: Помощи было столько, что мы не могли ее всю переварить. Были денежные сборы на адвокатов, на передачи, на то, чтобы Дарья приезжала из Москвы в Питер и приходила в СИЗО, – сбор очень сильно помог ей, мне, моей семье. И сама деятельность: ведь это только кажется, что удалить стихотворение, где потенциально есть какая-нибудь крамола, просто: зашел на сайт, нажал delete… Но в литературе, в искусстве тоже есть бюрократическая инерция, и сделать так, чтобы все литературное поле было зачищено от моих стихов, – это огромная заслуга литераторов и многих других людей…

Как это грустно звучит: мы радуемся, что литературное поле зачищено от ваших стихов…

Софья: Стихи уже восстановили, если что!

Гликерий: Меня, правда, спасло то, что делали моя адвокатка, общественная защитница, литературное сообщество, родственники и просто мои друзья. Юридическая работа, зачистка СМИ, экспертизы, свидетельские показания – это то, без чего было бы невозможно выйти, а письма, передачки, свидания, поддержка в любом виде – это то, без чего было бы невозможно выжить. Я думаю, важно понимать, что в этой истории у меня была довольно пассивная роль «есть фалафель и не убить себя», а настоящие герои этого процесса, скорее, остаются в тени.

Гликерий, в новостях пресс-службы суда сказано, что дело против вас прекращено, потому что «добровольно прекращена инкриминируемая преступная деятельность», вы «активно способствовали расследованию и раскрытию преступления, изобличению и уголовному преследованию иных лиц, в отношении которых уголовные дела выделены в отдельное производство и приостановлены в связи с розыском». Что реально за этими строчками стоит?

Гликерий: Весь мой эпизод по статье 110.2 – это публикация стихотворений «Пять тыщ идей для деструктивного дейта». И удаление стихотворения в июне 2025 года – это и есть прекращение преступной деятельности, этого хватило, чтобы дело было прекращено. Два аспекта: в примечании к статье 110 есть два пункта: добровольное прекращение деятельности и сотрудничество со следствием. Есть третий пункт негласный – подразумевается, что не наступило негативных последствий. Если человек прекращает деятельности и сотрудничает со следствием, но кто-то умер, то прекратить уголовное дело невозможно. В моем случае никто не умер, и я выполнил условие «прекращение преступной деятельности», удалив стихотворение. 

Сотрудники СК заставляли меня делать странные вещи, которые вообще непонятно зачем им были нужны: я провел им «экскурсию» по Петербургу. Удивительно, но им почему-то нужно было зафиксировать место, откуда я совершил преступление. Поскольку в тот момент я жил в общежитии, мне нужно было идти с сотрудниками ФСБ и СК и делать позу Ленина (вытягивает правую руку вперед – ред.) на каждом перекрестке. Так я довел их до общежития, и мы сделали фотографию с разведенными руками: типа, мы не можем войти сюда. И это, среди прочего, зафиксировано в первом томе уголовного дела как сотрудничество со следствием.

«Обвинение полагает, что не позднее 23 часов 09 минут 03.11.2024 Яковлев и С. вступили между собой в предварительный преступный сговор, направленный на организацию деятельности по побуждению к совершению самоубийства путем распространения информации о способах совершения самоубийства и призывов к совершению самоубийства в сети «Интернет». Как они зафиксировали дату – и дату чего? Вы сообщили точное время?

София: Мне кажется, они сами справились, когда это придумали.

Гликерий: Да, они это выдумали сами, как и адрес совершения преступления «Маяковская, 10». Просто они по вышкам зафиксировали, что мой телефон находился где-то на улице Маяковского, и сказали: «Ну, это, наверное, Маяковского, 10». Почему 10? Потому что десять кратно пяти, я думаю так.

Какие дальнейшие планы?

Гликерий: Мы с Дарьей хотим получить гуманитарную визу. Грузия и Армения – это замечательные гостеприимные места, но нам хотелось бы перебраться в более безопасное место. Цикл подачи на PhD уже прошел, и с сентября мы не можем начать свое образование, но этой осенью мы собираемся подаваться на PhD, заниматься нашим научным проектом и весело жить нашу жизнь…

Арест, уголовное дело – этот опыт, которого, конечно, специально никому не желаешь, что-то дал вам в плане творчества? Или наоборот – это ступор, кризис, нежелание писать?

Гликерий: В области поэзии у меня определенно наступил ступор: я сейчас пишу только короткие сообщения людям в телеграме и пока не могу осознать, что я чувствую, нахожусь в состоянии дереализации. Так что пока могу сказать, что, действительно, дополнились мои научные интересы и появились некоторые проекты того, что я собираюсь исследовать.

А как дальше писать стихи – мне еще нужно будет об этом подумать. Когда 29 августа меня задержали, следователь мне строго-настрого запретил писать стихи, и я думаю, не из злых побуждений, не для того, чтобы я перестал быть поэтом. Он сказал «Будь осторожен, не пиши стихи, потому что в следственном деле тогда появится новый эпизод». Потом, когда я с ним виделся и закрывал дело, он сказал: «Пиши стихи про Донбасс». «А вдруг я напишу что-нибудь не так?» «Тогда напиши что-нибудь про Родину…» «Ну, это тоже очень опасно…» «А, ну ладно, тогда не пиши стихов».

Гликерий, в интервью Prosodia 2020 года вы говорили, что политическая функция ваших текстов «не в том, чтобы как-то повлиять на реальные политические процессы, тут я осознаю своё бессилие, и, на самом деле, отчаяние, которое есть в этих текстах, не только исходит из отчаяния людей, об опыте которых идёт речь, но и из моего собственного». Сейчас вы сказали, что в СИЗО в какой-то момент отчаяние победило вас. Оно насовсем победило или это были временные состояния?

Гликерий: В СИЗО я действительно уже не рассчитывал, что когда-то выйду на свободу, и всем писал «Не ждите меня, пожалуйста», отчаялся в целом по жизни. С тех пор, наверное, не сильно изменилось то, что я не верю, будто поэзией или каким-то другим образом можно на 180 градусов перевернуть Россию, наше общество или еще что-то такое.

Но эта ситуация меня сильно удивила. С момента, когда меня посадили, я думал: «Ага, блин, дела очень плохи, и я, наверное, никогда не выйду из тюрьмы, или я буду сидеть здесь очень-очень долго». А потом очень много людей постаралось, случилось чудо – и меня отпустили. И, пожалуй, есть какое-то глобальное отчаяние: мы не можем сделать хорошо на тысячу квадратных километров, но мы можем спасти конкретного человека, мы можем спасти каких-то кошечек и собачек, мы можем сделать так, чтобы у конкретной семьи или конкретного человека дела стали получше, мы можем помочь кому-то эвакуироваться из России и жить в каком-то более безопасном месте, мы можем, в принципе, делать какие-то хорошие вещи на маленьком уровне. Мне кажется, мы этим и занимались и до ареста, проводя мероприятия в поддержку бездомных или раздавая еду, чтобы немножко порадовать людей.

Но в такой ситуации я, честно, себя не представлял: я думал, если человек попал в тюрьму – это на очень много лет. И я рассчитывал, что со мной будет также, а получилось по-другому. Я в шоке и, наверное, даже испытываю какой-то оптимизм.