Подобно Александру Герцену почти двести лет спустя, другая Александра — и тоже изгнанница — Александра Сергеевна Прокопенко, старший научный сотрудник Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии, — решила в своей новой книге «Соучастники. Почему российская элита выбрала войну» (или в англоязычном варианте совсем красиво — From Sovereigns to Servants) взяться за первый из «проклятых» русских вопросов: «Кто виноват?». Или, как она сама указала: «Эта книга — о последовательном изменении самовосприятия российского правящего слоя: бюрократов, бизнесменов и госменеджеров, а также отношения к нему со стороны общества. Такое изменение называется "моральной карьерой"».
И здесь самое время вспомнить Делёза и Гваттари. Во втором томе «Капитализма и шизофрении» — «Тысяче плато» — они писали: «При фашизме Государство не столько тоталитарно, сколько предрасположено к самоубийству. В фашизме присутствует реализованный нигилизм». Прокопенко не цитирует их, но её книга — это попытка описать именно такой «реализованный нигилизм» на примере российской элиты. Вопрос лишь в том, удалась ли эта попытка.
Тут надо упомянуть, что прогрессивное релокантское комьюнити весьма тепло встретило новинку и даже включило её в шорт-лист премии «Просветитель» наравне с прочими шедеврами. Впрочем, многие из светлых голов этого блистательного сообщества упомянуты Александрой в конце книги, в разделе «Благодарности» — «за разговоры, которые дисциплинируют мысль; за сомнения, которые не дают расслабиться; за щедрые подсказки». Обычным исключением выступила энфан террибль российской журналистики в изгнании Юлия Леонидовна Латынина, прямо-таки обрушившаяся на несчастную Прокопенко. Призвав на помощь всю свою недюжинную историческую эрудицию — начиная с горячо любимого ею и постоянно поминаемого к делу и без дела Саргона Аккадского, переходя к эллинистическим царствам и заканчивая Бисмарком, — для полного сходства со злополучным булгаковским Мишей Берлиозом она забыла разве что упомянуть «ацтекского бога Вицлипуцли, которого весьма почитали некогда ацтеки в Мексике». Мол, нигде и никогда не было такого, чтобы самодержцы вопросы войны согласовывали с купцами и челядью. Помимо прочего, обвинив Александру — как нам представляется, скорее огульно — в том, что книгу та написала с помощью ChatGPT. Возможно, завидует…
Ну, впрочем, и бог с ней, с Юлией Леонидовной, как и с Саргоном Аккадским, — лучше перейдём к самой книге.
zois-berlin.de
Фалунский шахтёр и его псевдоморфоза
Печальную повесть свою Прокопенко начинает с метафоры, вынесенной в предисловие. Она сравнивает трансформацию элиты с «фалунским феноменом» — когда тело шахтёра, пролежавшего полвека в шахте, полностью заместилось пиритом, сохранив лишь внешнюю форму. Российская элита, по мнению автора, пережила ту же псевдоморфозу: внешне она сохранила атрибуты власти (кабинеты, мигалки, госкорпорации), но внутри живая ткань политической субъектности была замещена «мёртвым веществом» исполнительности.
Как-то упуская тот факт, что злополучный шахтёр был уже к тому времени полвека как мёртв. К вопросу, обладала ли когда-либо российская элита витальной субъектностью, мы ещё вернёмся.
Интеллектуальные маяки и «Magister dixit»
Как и положено любой серьёзной научной работе, Александра Сергеевна перечисляет в начале авторов и их труды, сподвигшие её и оказавшие влияние: Алена Леденева, Генри Хейл, Даниэл Трейсман, Тимоти Фрай, Карен Давиша. Все пятеро — современные западные исследователи постсоветского пространства. В России они практически не издавались, основные работы на русский язык не переводились. Причём не вполне понятно их упоминание в контексте дальнейшего, в общем-то, довольно банального и линейного повествования книги. Впрочем, это придаёт авторке ореол сопричастности к потаённым для простых смертных знаниям, а метод отсылки к авторитету — Magister dixit (лат. «учитель сказал») — известен ещё со времён средневековой схоластики. В советские времена даже книги по акушерству и пчеловодству зачастую сопровождались ссылками на работы Маркса и Ленина.
Нобили, или оскорбление историей
Разобравшись с интеллектуальными маяками и ориентирами, авторка приступила к терминам и определению предмета книги — российской элите. «Согласно классическим определениям итальянских мыслителей Гаэтано Моски и Вильфредо Парето (Magister dixit — ред.), элита отличается от неэлиты наличием ресурсов — интеллекта, навыков, а также личной заинтересованности в представительстве во власти для влияния на принятие решений или самостоятельного управления». И далее безжалостно отказывает российской элите в праве называться элитой, вводя собственное определение: «Ничего из вышеперечисленного сейчас в России мы не наблюдаем, поэтому мне видится уместным отказаться от термина "элита" и говорить о "правящем слое" (ruling circle, nobility) — группе, сохраняющей доступ к атрибутам власти и сетям распределения ресурсов, но утратившей субъектность и самостоятельность в определении будущего. По отношению к данной группе я употребляю термин "нобили" — это представители относительно узкого круга высокопоставленных чиновников или бизнесменов, которые обладают не только властью или ресурсами, но и признанным внутри системы статусом "своего" человека. Нобили пользуются доверием руководства страны, имеют доступ к принятию стратегических решений и часто сохраняют позиции вне зависимости от политической конъюнктуры. Это неформальный титул, сочетающий в себе лояльность, опыт и включённость в ядро правящего слоя».
То есть, надо понимать, у означенной группы не наблюдается ни наличия интеллекта, ни навыков, ни личной заинтересованности в представительстве? В таком случае более адекватным был бы термин «дебилы» или «имбецилы». На ум приходит также обидная дефиниция, которой Владимир Ильич (Ленин — ред.) наградил интеллигенцию: мол, не мозг нации они, а **** (желающие могут загуглить самостоятельно). Но никоим образом не буквально благородное «нобиль», подразумевающее даже не элиту, а аристократию, причём именно старую и влиятельную.
В олигархических республиках итальянского Ренессанса именно «нобили» составляли узкий правящий класс, к примеру в Венеции. Там «нобили» — это та часть дворянства, которая имела исключительное право заседать в «Большом совете» и выбирать дожа. Это была строго закрытая часть общества, и даже богатые купцы не могли войти в этот круг без доказанного дворянского происхождения. Впрочем, это явно комплиментарное понижение в статусе можно объяснить буквально одержимостью случайных бенефициаров возникшего на руинах Совка неофеодализма (а ничего иного, похоже, построить нам так и не удалось) называться новым дворянством. Явно ли, бессознательно, но выходец из этой среды элитариев-технократов, то есть «нобилей», Прокопенко до сих пор причисляет себя к этой сословной корпорации.
Орден иллюминатов и «Тайна сия велика есть»
Собственно, о закрытости этого элитарного круга с плохо скрываемым восхищением пишет и сама авторка — как об ордене каких-то вольных каменщиков-иллюминатов, носителей недоступных для профанов тайн и секретов, впрочем намекая, что ведомых, и ей, Прокопенко, коими она и готова поделиться:
«Так внутри бюрократии образуется сообщество, объединённое общей тайной, доступной только определённым людям. Это даёт возможность рассматривать государственную бюрократию и порождённые ею "сестринские" госкорпорации как социальную структуру, использующую секреты для дифференциации статусов: знающие администраторы vs неинформированные исполнители или граждане. Кроме того, конфиденциальность придаёт импульс внутренней солидарности — формирования чувства единения между администраторами. Знание неформальных практик и умение "решать вопросы", выражаясь чиновничьим языком, становится своего рода эксклюзивным. Именно с его помощью осуществляется управление. Исполнители с нижних этажей и внешние наблюдатели видят лишь "выход" бюрократической работы (решения, поручения, записки или услуги), но не закулисные процессы. В этом смысле нобили, вовлечённые в процессы принятия решения, напоминают "закрытую корпорацию"».
И таких высосанных из пальца умозаключений и утверждений в книге с избытком. Впрочем, основной корпус книги составляют не они, а нудная хронология российских событий за последние четверть века — как будто авторка задалась целью написать многосотстраничную статью для Википедии. Читать это откровенно скучно, полемизировать сложно — ибо авторской мысли самой Прокопенко там мало, а спорить с хронологическим перечислением общеизвестных фактов глупо. Видимо, в этой части работа Александры Сергеевны и вызвала особое раздражение Латыниной и обвинение в литературном читерстве с использованием ChatGPT.
Впрочем, авторка изменила бы самой себе, если бы отказала даже в этом монотонном повествовании блеснуть своей сопричастностью к закрытому для непосвящённых клубу сильных мира сего. Унылый текст перемежается эксклюзивными авторскими инсайдами в виде высказываний различных анонимусов, типа:
«"Война заебала". "Порой складывается впечатление, что только два человека хотят её продолжать, и это Путин и Шойгу", — жаловался один из федеральных госслужащих на длинных новогодних каникулах».
Фраза высказана, если верить Прокопенко, зимой 2023–24, — где и в какой ВИП-курилке могла подслушать этот пылкий пассаж покинувшая РФ весной 2022 года Александра Сергеевна? «Тайна сия велика есть». Это главный метод книги. Прокопенко пишет, что общалась с «более чем 20 людьми» из правящего слоя. Их ретроспективные рассказы («мы узнали из телевизора», «нам ничего не говорили») и формируют эту картину.
Война в голове Путина и «никто не знал»
Собственно, к Тайне мы потихоньку уже и подобрались. Касаясь трагических событий начала войны, Прокопенко делает очень смелое обобщение:
«Но война существовала только у Путина в голове. Он не спешил делиться планами ни со своим окружением, ни с правительством. Поэтому у всех имелись разрозненные сведения, кое-какие инсайды, но ответа на главный вопрос: перейдут ли военные границу, ни у кого не было».
Прокопенко пишет, что «никто не знал, перейдут ли границу». Но переброска 100-тысячной группировки, развёртывание полевых госпиталей, создание запасов топлива и боеприпасов — это работа тысяч людей. Генералы, командиры дивизий, начальники тыла физически не могли готовить армию к вторжению, не понимая, зачем они это делают. Они могли не знать точной даты, но о намерении они знали. Иначе это была бы не армия, а толпа. Прокопенко сама подробно описывает, как правительство и ЦБ проводили стресс-тесты, готовили сценарии отключения от SWIFT и меры по спасению банков. Чиновники готовились к санкциям именно как к реакции на военную операцию. На одном из совещаний, которое цитирует автор, Путин прямо сказал бизнесмену: «Вам нужно продержаться пять недель максимум». Это прямая отсылка к блицкригу. Значит, в узком кругу обсуждались сроки. Автор пишет, что у всех были «разрозненные сведения, кое-какие инсайды». Но если инсайды были — значит, информация циркулировала. Вопрос был не в отсутствии знания, а в отсутствии подтверждения. Чиновники слышали слухи, но не верили им, потому что это казалось иррациональным. Это принципиально иная ситуация: не «Путин скрывал», а «элита отказывалась верить». ФСБ и ГРУ не могли не знать. Более того, именно они готовили «операцию». Тезис Прокопенко отчасти верен только для гражданской части элиты (правительство, ЦБ, бизнес).
Но вывод делается совершенно противоположный, ставя всё с ног на голову: «Царь плохой, бояре хорошие». Как будто выгораживая… Впрочем, вероятными косвенными виновниками наших бед указываются братья Ковальчуки, соблазнившие Царя на путь опасной ереси:
«Путин поддался влиянию Юрия и Михаила Ковальчуков. Эти люди и впрямь занимают особое положение в кругу президента. Первый считается его консильери: он владеет рядом крупных активов, которые расследователи связывают с Владимиром Путиным, а также, по некоторым данным, выполняет личные поручения начальника, связанные с его семьёй и близкими людьми. Его брат Михаил, возглавляющий Курчатовский институт, обладает весьма специфическими взглядами на науку и развитие страны. Он является сторонником идеи, что Россия — это государство-цивилизация, которое нуждается в дополнительных ресурсах».
Впрочем, как будто готовясь выступить адвокатом на гипотетическом Нюрнбергском процессе, авторка пытается снять ответственность с элиты страны: мол, во всём виноват исключительно престарелый маньяк Путин, а элита к началу войны утратила субъектность и вовсе уже даже не «элита», а белые и пушистые несчастные «нобили» — жертвы системы.
Технократы vs идеологи: главная методологическая ошибка
И тут мы подходим, пожалуй, к главному: а была ли у российской элиты субъектность? Главная методологическая ошибка Прокопенко — смешение ролей «технократов» и «идеологов». Автор требует от Набиуллиной и Силуанова политической субъектности, которой у них никогда не было и не могло быть по определению. Технократы нанимались для управления экономикой, а не для формулирования образа будущего. Если в системе и был крах, то это крах идеологов (Кириенко, Суркова, Мединского), которые не смогли предложить ничего, кроме войны. Но Прокопенко предъявляет счёт не им, а исполнителям, которые честно делали свою работу. Это превращает книгу из анализа системы в морализаторство над теми, кто просто оказался не в той роли.
Вместо заключения: «Фашизм в нас самих»
И вот здесь Делёз и Гваттари снова оказываются к месту. «Фашизм в нас самих, в наших головах и в нашем повседневном поведении, — писали они. — Он заставляет нас любить власть, желать именно ту власть, которая господствует над нами и эксплуатирует нас».
Прокопенко показывает не просто захват власти Путиным, а добровольное соучастие элиты. Но если у Делёза и Гваттари «фашизм в нас самих» — это диагноз обществу, то у Прокопенко он превращается в оправдание: «нобили» не виноваты, они жертвы системы. В этом и есть главное противоречие книги: автор хочет показать соучастие, но в итоге снимает ответственность. Делёз и Гваттари могли бы сказать: «Нет, так не бывает. Если фашизм в нас самих, значит, и ответственность на нас самих». Прокопенко же предпочитает видеть в «нобилях» не соавторов, а заложников. И в этом её главная ошибка — не только методологическая, но и моральная.
Книга Прокопенко — это не исследование, а расширенный репортаж с элементами хроники. Её сила — в голосах информантов, её слабость — в отсутствии собственной аналитической рамки, из-за чего хронология событий начала века превращается в пересказ известных фактов. Но если читать её сквозь призму Делёза и Гваттари, она превращается в иллюстрацию того, как «реализованный нигилизм» становится повседневностью, а «фашизм в нас самих» — единственной формой выживания в системе, где «умри ты сегодня, а я завтра» стало правилом политической жизни.



